1. Полное имя.
Арман де Грамон, граф де Гиш
2. Титул.
граф
3. Дата и место рождения.
1637 год, Франция
4. Подданство.
Королевство Франции и Наварры
5. Краткая справка.
- Родился в семье Антуана III де Грамона и Франсуазы-Маргариты дю Плесси Шивре (племянницы кардинала Ришель).
- Весьма неудачно была женат в двадцать, с женой практически не живет, тем не менее, у него трое законных детей.
- Один из самых высокообразованных аристократов своего времени, любит математику, знает множество языков, пишет сочинения на греческом, прекрасно знает древних авторов.
- Обладает сложным, слишком независимым нравом, тяжело терпит подчинение и потому часто не уживается при дворе. Испробовал на себе изгнание и все его последствия.
- Вместе с младшим братом в одном из изгнаний принял участие в походе польского короля Яна-Казимира против "московитов"(1663-1664).
- В Голландию он отправился в свое последующее изгнание в 1665 году, о чем оставил весьма любопытные " Мемуары ".
- В 1666г. участвовал в Четырехдневном морском сражении голландского флота (на его стороне ) против английского.
- В 1667г. весной перед началом Деволюционной войны получил разрешение вернуться во Францию, но сразу же был отправлен на историческую родину в Гасконь в должности вице-короля и наместника.
- Ко двору его вернули уже после смерти Генриетты Английской, осенью 1670 года.
- В Голландской войне в войсках Конде участие принимал в чине генерал-лейтенанта. Особо отличился при форсировании Рейна 12.06.1672года.
- В 1673 находился в том же чине в войсках маршала Тюренна. Умер в Кройцнахе 29.11.1673 году официально от тринадцатидневной лихорадки (пневмония, а, скорее всего, туберкулез ).

6. Цели.
Игра, обнаружить достойного партнера на все времена, приятно провести время.
7. Пробный пост.
В доме слишком много строгих, неукоснительных правил, которые придумал сам господин. Нет, это даже не правила, это внутренние законы, которые тут, вдали от центра Франции и короля куда весомее и значительнее, чем ордонансы. Они касаются всех слуг, лакеев и поваров, коих наберется не слишком много, но в достаточном количестве, чтобы содержать в чистоте дворец герцога с его многочисленными комнатами и коридорами. Они касаются и самого графа, почти как этикет при дворе, только с одним лишь условием. Если ты нарушишь правила хорошего тона, тебя сочтут неучем, если ты нарушишь законы дома де Гиш, ты отправишься восвояси, подальше с господских глаз без малейшего шанса на помилование. Арман требователен, с выверенной точностью принимая на работу комнатных слуг, тех, кто каждое утро будет маячить перед его глазами, видеть его, будить, кормить и поить его. Слугам нельзя доверять, но от них можно добиться абсолютного обожания или уважения, намешанного на страхе. Граф не плохо платить им, достаточно хорошо, даже по меркам Парижа, чтобы привлечь к своему порогу молодых людей с окрестностей.
Поля он увидел осенним промозглым утром, когда мелкий дождь моросил в окна, пытаясь внести в тишину спален некое подобие убаюкивающего уюта. Кажется, юноша был сыном садовника. Робкий, тощий и белокурый, подобно ангелу, который не пригоден для работы по саду от слова "совсем", а значит помощи отцу ждать не приходилось. Камергер представил Поля, обмытого и причесанного по такому случаю, почти незаметно пихнул мальчишку в бок, чтобы тот не опускал глаз и отвечал на вопросы споро и коротко. Гиш остался доволен умными зелеными глазами и румянцем волнения на бледных щеках, что не сходил весь короткий разговор. Поль четко следовал правилам, не выходил после одиннадцати из комнат для слуг, не разговаривал с другими слугами,не отводил взгляда при разговоре, прилежно и тщательно вытирал пыль даже там, где никто не жил, и никогда не покидал поместья без разрешения. А может, тайком он все таки выбирался ночью в сад, слишком сладко и знакомо пахли его волосы. Яблочным соком перезрелых желто-алых плодов, тяжелым сочным наливом свисающих с лысых веток и ждущих первых морозов. Арман думал о природе этого запаха всю ночь, когда не спеша погружался в неподатливое невинное тело Поля под тихий болезненный стон, когда ловил губами его всхлипы и оставлял темные кляксы синяков на бедрах. С рассветом, в серой стылой тишине спальни этот запах усилился, хотя Поль спал, свернувшись где-то в изножье господской кровати калачиком, укрытый теплым одеялом с головой. Гиш угадывал в утреннем сумраке тонкую кисть запястья мальчишки и светлый ворох спутанных волос, утопая в аромате уходящего жаркого лета. Хотелось этих проклятых яблок до оскомины, слюны во рту, чтобы, как в детстве от переедания разболелся живот, но Полю стоило отдохнуть. Арман погружается в мысли, словно в дрему, бродя по своим воспоминаниям усталым путником. Он бы сравнил Поля с Филиппом, но у последнего темные волосы и кровь королей в жилах, а у первого слишком неприкрытый страх перед хозяином. Филипп не боялся, не боялся и Гиш, оба смотрели друг на друга с каким-то вызовом и ожиданием чего-то сверх положенного им двоим придворными правилами. Одному можно все, второму - нет, и еще не ясно, кто тут первый, а кто второй. Принц крови, герцог, который среди своих же дядей и троюродных братьев - первый, на деле всего лишь пришедший в дом короля слуга. Впавший в зависимость, получающий свое жалование за каждодневный труд и прилежно выполняющий свою работу. Он никуда не сбежит, потому что замок у короля - вся Франция с Наваррой в придачу, а по ночам Филипп точно не станет покидать своей спальни, слишком уютно и безопасно принцу в его маленьком мирке разврата и похоти, где он взбирается на баррикады чужих тел и кричит с этой высоту всему двору "Я тоже умею воевать". Грустная улыбка касается губ графа, он вспоминает их первую встречу, свою робость, возникшую в первые минуты, когда темные ресницы принца распахнулись, а взгляд устремился на новенького в окружении брата короля. Если бы Гиш тогда мог знать, чем обернется та улыбка и пара любезных фраз, он бы притворился в тот день больным, а нынче ему и притворяться не приходится. Он болеет всякий раз, когда долг призывает его вернуться в Лувр, болеет какой -то недосказанностью и тоской по несбывшемуся желанию, по голосу и улыбке, по часам нечаянного уединения, а еще Гиш ревнует. Ко всему миру, к кому-то конкретному и всем сразу, являющимися частью единого роя, что окружает Орлеанского, растворяя без остатка в себе. Граф любит герцога, герцог не любит графа. Простая фразочка, напоминает дразнилку, которыми они с братом щедро обменивались в детстве. Только детские обиды быстро забываются, а эта осела темным и липким в самое сердце, толкая Гиша на безумные поступки или на поле военных действий. Равноценно, почти. Когда герцог в ярости, то ничем не уступает паре-тройке солдат испанцев, Гиш проверял. Проверял и провоцировал специально, стремясь заполучить изгнание, чтобы быть подальше от Филиппа, так как самому никогда не хватало сил убраться из дворца. Его слабость, его порок, его болезнь, поражающая здравый рассудок и волю. Граф со стоном проклятья на губах бунтует против собственных мыслей, бросаясь в горячке на подушки и небрежно набрасывая одеяло на себя. Будит неосторожным движением Поля, который со сна горячий, тягучий, словно джем из тех самых яблок, робко ластится к ноге и бедру господина, больше в нем не осталось страха, разве что стыд зияет так же откровенно и пошло, как неприкрытая нагота ягодиц.
- вон..пошел вон..- тихо бросает Гиш воспоминаниям и принцу, спугнув Поля с теплого места.
8.Связь с игроком.

Он и правда оказался настолько изголодавшимся по своему собственному делу и готовому прыгать с места в карьер, что у Поутли невольно вытянулось лицо от поразительной проницательности начальства. Секретарь вопросительно уставился на Гекхеля, словно заподозрил его в использовании маховика времени не по уставу. В ответ Эраст стушевался не в пример сильнее обычного и опустил голубые глаза в пол, ища в трещинах паркета поддержки. Пояснить свое минутное смущение заместитель мог только облегчением, которое наступило, едва Лонгботтом ворвался в кабинет. Всего минута безмолвного переглядывания то с полом, то с руками, то с секретарем, а затем короткий кивок в знак того, что Гекхель полностью одобряет  решение аврора, хотя и принято оно было в полной независимости и самостоятельности. Или Гекхель хотел, чтобы Фрэнк начал так думать. Напористость Лонгботтома шла в разрез со вчерашней мягкостью, стоило быть в разы осторожнее, чтобы не столкнуться с этим айсбергом, попавшим в течение собственной веры в свои же силы. Эраст даже посторонился, когда эта самая глыба двинулась к его рабочему столу, явно не для праздного любопытства ерзая взглядом по бумагам.
- Доброе утро, мистер Л..лонгботтом. Присаживайтесь,- что ж, пора было привыкать делиться всем, в том числе и кое-какими знаниями, которыми не могли обладать авроры. Это сейчас Эраст понимает, что Отдел Тайн поступает исключительно правильно, оградившись от внешнего, суетливого мира своим уставом и почти законами, но в возрасте Фрэнка он не готов был принять того факта, что совсем рядом есть что-то другое и отличное от обыденной магии, то, что могло бы помогать аврорам. Если совсем быть откровенным с собой, то у Гекхеля даже был тщательно расписанный план, уместившийся в обычном блокноте, но содержащий в себе видения устройства Министерства, его реформирование. Глупые, мальчишеские мечты сгорели давным давно в огне, но кое что хранила память, так не вовремя подсовывая абсурдные цитаты из прошлого. Эраст выдохнул, запрещая себе самокопание и въедливость, которые необратимо вызывали приступ стыда за свою наивность и глупость.
- Они п...произойдут,- с абсолютной уверенностью отрезал маг, размышляя над тем, кто же такой этот Уильямсон и не видел ли он его раньше. Нет, память не могла помочь и Эраст сдался, взял свою палочку и нахмурился. Упоминание даже не имени, а так - броской клички, врага министерства в стенах кабинета заместителя выглядело словно вызов.
-

Не его вроде как работа, не его ребят, рвущихся чуть ли не границу с Украиной, чтобы пострелять там, чем тут - в московских лабиринтах дорог и пробок вылавливать почти своих же. Почти, потому что делают вроде как одно дело, а выходит все через жопу, только у военных красиво и дорого, с опережением вооружения и ядерными боеголовками, а полиции все так же, как в девяностые. Ладно, не взятка, а благодарность, номинал которой колебался в зависимости от удаленности от центра города. И каждый понимал, что Россия была и будет состоять из этих хитросплетений устройства на работу "по знакомству", отмазок и прикрытий оголенного зада, и что тут даже декоративную сетку на дряхлое здание быстрее натягивают, чем пытаются что-то исправлять радикально. Владимир Лебедев понимал куда больше, чем обычный боец, а еще помнил, что рыба тухнет с головы, поэтому все свои мысли и понимание ситуации этой ночью были загнаны куда-то глубоко и сейчас только покалывали, словно геморрой, вызывая тревогу. Работа с ОСБ гнилая, те норовят тянуть и без того узкое одеяло на себя, командуя и раздавая указания, полковник Лебедев фигура хоть и знаменательная, но не на своем игровом поле, так что обязан предоставить и прикрыть тылы. Это они опомнились, кто-то злопамятный припомнил видимо, как два года назад один старший лейтенант устроил стрельбу где-то в Химках, положив сразу двоих из табельного. Теперь ходят группами, подтягивают СОБР, военных, чтобы погонять курей в своем же курятнике, гремят автоматами и бронежилетами, имитируют, как шлюхи оргазм, бурную деятельность.
Лебедев наугад выехал с проверкой по постам ДПС, без крякалок и прочей огласки, просто озверев уже от отупляющего ничегонеделания в своей кабинете. Разглядывать ночную Москву, лениво отвечать на звонки и просматривать внутренние доклады по сети - это какой то внутренний рубеж, к которому нельзя даже приближаться, дальше будет только старость , дряхлость. Может, потом, когда еще одна звезда прилетит на погоны, Лебедев бы позволил себе такую роскошь, которая пугала обрюзгшей фигурой и инсультом. Нет. Лучше под ночным небом потеть в тесном бронежилете и неудобных берцах, отцепляя Москву по периметру, чтобы все выглядело красиво у ОСБ, с погонями и перестрелками.
Дрянной кофе в бумажном стаканчике, нелепая белая палка в коричневой бурде для размешивания сахара. В спец.машине работает в пол силы рация  на общей частоте и вторая- их, внутренняя, редко оживающая общими вопросами и докладами. Для Лебедева в любой машине оставляют пустое место, его привычка быть на поле действий со своими бойцами больше тянет на маниакальную попытку все контролировать, а после смерти дочери тянула на прикрытие от одиночества.
Хороший Ниссан, по российским дорогам на таком в никуда можно укатить. С ментовской "коркой" даже поближе к границе, а дальше - не выездной. Артемьев Павел точно не выездной, по крайней мере на какой-то срок, пока СОБР не выпустить кишки

Знал. Он все знал, по глазам видно было, только в этих же глазах не читалось страха. Того привычного, гражданского, который возникает, когда человек в форме стоит перед тобой. Менталитет обязывает либо боятся и лезть вопреки, либо не боятся и лезть, потому что нет тормозов. Лебедев внимательно изучал Пашкино разбитое лицо и гадал, почему у того напрочь отбито чувство собственного самосохранения, а следом и реальности происходящего. Выпил? Не так много, чтобы путать реальность и свой бред, но одно ясно - будет пытаться провоцировать и дальше, колко поддевая. Полицейский, он не мог не знать все тонкости работы исполнительной и досудебной системы, уверен

Чем отличается Питер от Москвы? Слишком сакральный и идиотский вопрос, который с момента основания второй столицы России, не единожды возникал у гостей северной Пальмиры. Тарасов бы емко ответил "всем" и тяжело вдохнул промозглый, влажный воздух с привкусом истории, утонченной и почти европейской культуры. Порывистый ветер вдоль канала Грибоедова, ластящийся, словно брошенный пес, к тебе и забирающийся под воротник своим холодом, даром что намотан широкий, колючий шарф. В метро читают, не важно что и на чем, читают много и без возрастного признака, потому что читать в общественном транспорте может только закоренелый житель Санкт-Петербурга. Спорная аксиома, но так принято.  Тут чаще уступают место пожилым и детям, называют подъезд парадной и с трудом вспоминают, когда ходили в последний раз в Эрмитаж.
- Якушев, корпусом работай, компактнее, Якушев! Ты бабочка, Якушев, а не слон!,- знакомство с командой прошло сумбурно, сонно. Тарасов попросил всех собраться в своем кабинете к семи, где стульев хватило не всем, и в двух скупых словах пояснил сонным, зевающим спортсменам, что их ждут усиленные тренировки, полная перегруппировка уже сыгранных троек, и новый режим, требующий полной самоотдача. Команда в ответ молча кивала, слушала и соглашалась, что облегчало монолог тренера. Конечно, он не железный, волновался сильно, когда смотрел в глаза каждому и искал там малейший намек на сомнение в новом человеке, вставшем у руля СКА. Недоверие, настороженность, страх - этого просто не должно было быть, это надо искоренять в первую же секунду, потому что затаенные чувства со временем могли вылиться в огромную проблему.
- Самсонов, ты каши мало ел? Скорость, Самсонов, теперь твое второе имя. Быстрее реагируй, у тебя вон Трофимов соскучился! -на час раньше, а режим сбит напрочь, но это только первый день. Физ.подготовка затянулась, даже без силовой Тарасов просто хотел посмотреть на выносливость каждого, пробуя то тут то там дать нагрузку больше. Слушались, пыхтели, глотали пот, воду и выполняли все подходы раз за разом, доказывая, что СКА ничуть не хуже московских. А может пытались показать себя перед самим Тарасовым? Андрей исписал уже четвертый лист своего блокнота, размашисто выставляя на против каждой фамилии свои пометки огрызком карандаша, напротив "Горин" стоял жирный восклицательный знак, который к восьми утра, когда все перешли на лед, превратился к обычный крест.
Первый раз обошлось без бортика, встать по ту сторону сейчас недопустимо, они команда, до последнего массажиста в клубе, а значит всем скопом на скользкий, только что укатанный лед. Хрусткий и упрямый под лезвием стареньких, обшарпанных коньков, как баловство. К вечеру подтопят, соскребут верхний слой для фигуристов, а пока их время. Тарасов выставил это одним из главных условий, когда подписывал контракт.
- Вдоль бортика, попарно, с левой руки! - команды должны быть короткими и четкими, как судейский свисток, после которого может быть лишь один вариант. На Тарасове из нового только хоккейная майка с символикой клуба. Дурацкая синяя вязаная шапочка с козырьком резонировала с грозным видом Андрея Александровича, намекая то ли на его мягкость, то ли на консерватизм. Свисток и весь состав, без одного игрока, быстрой ожившей гусеницей двинулся, куда сказали, синхронно срабатывая в силовой. На суше вышло бы показательнее, но Тарасову этот зал уперся, как плохому танцору яица в штанах. Третий номер от души приложился к пятому, распластав напарника по оргстеклу, оба потеряли равновесие, еле разъехались.
- Левая, это как правая, только левая, корпус работает целикоооом! -прописные истины, суть которых ясна даже начинающим мальчишкам. Работать и владеть своим телом надо уметь с двух сторон, если не с трех. Спина с задницей при определенном раскладе и ворота прикрыть могут.
- Круг задом, с левой! - повторение - мать учения, по воздуху поплыв молчаливый укор, гнетущий всю атмосферу. Они уже звезды, не мировые, но своего города, вынужденные повторять все то, что проходят восьмилетки. И где тут набрать мотивации и энтузиазма, когда сам капитан зажимает своего напарника в пол силы.
- Подбор и опять в круг с левой! Будем катать до лета, Фролов, может научимся! - почетный круг с подопечными, навстречу только, лицом к лицу, не пытаясь избежать столкновения. Тарасов проверяет их то ли на реакцию, то ли выискивает и забирается в те резервы, из которых каждый спортсмен черпает силы. Раз, второй, а ведь ему не двадцать  с небольшим, к пятидесяти уже и эти удары под дых вышибают остатки воздуха, ребята смущенно извиняются, собираются внутренне и включают мозги, только бы не покалечить щуплого Тарасова.

В полной тишине и полумраке ледовой коробки боль, словно притаившийся дикий зверь, вгрызлась знакомо в спину. Сначала тихо, тупо, потом сильнее и отчетливее где-то в пояснице. Тарасов не спешил уходить следом за Данилой, корчится где-то в коридоре на виду у спортсмена не входило в его планы, зато как символично. На льду, там где начиналась его карьера, теперь и подохнуть можно, никто не заметит. Прислонившись к бортику лбом, он часто и горячо дышит, кусая губы, чтобы не закричать, уставшее, разгоряченное игрой тело стало грузным, тяжелым и тянулось к прохладной поверхности. Тарасов сполз по бортику, шумно вдыхая и глотая слезы, на лед, ища облегчения. Доктора, думающие и знающие, написали лежать, не играть. Он лежал же, ждал, словно побитый пес поскуливая, и шаркая ногами в тяжелых коньках по льду, когда отпустит.
Утро началось с уколов, привычной горсти таблеток и просмотра сводки спортивных новостей. О нем, как о новом тренере местечковойй команды, не пишут даже здешние журналисты, что радовало. Не внимание журналистов им сейчас необходимо, а четкое и осмысленное построение игры против противника. Не выносливого, но владеющего скоростью, играющего в пас на свое и чужой половине слишком грамотно. И второй дивизион для соперников- вопрос времени.
-Игра будет на выносливость, скорость. Игра разумов, если хотите. Вашего и чужого,- боль отдает в поясницу и обе ноги, думать заставляет о ней, извращая мысли. Раз за разом Тарасов останавливался, искал опору для своего непослушного тела в виде бортика и все таки не сводил внимательного взгляда с команды. Извинения они принесут потом, своей победой, которую обязательно должны заработать.