Он так близко, что слышит  булькающий звук в чужой груди. Кровь заструилась по мраморной коже густым, маслянистым ручейком, измазала пальцы, Киаран ощутил - горячая, липкая. Он ближе, чем смерть, та не играла бы с ним, ведь ей нечего забрать у него сверх, а ему- предложить драгоценный обмен, а потому торговаться с несмертью - пытка. В черных озерах глаз Полоза лишь темнота теперь, подернутая дымкой то ли задумчивости, то ли боли, но разве эти твари ее ощущают?  Пальцы мазнули на прощание по рукояти спасительного клинка. Ничего. Рот распахнулся сам, по-детски наивно Киарана подбирал слова, но выходили лишь дурацкие вопросы:
-К...к...как? - желчь снова вернулась на корень языка, вязкая слюна теперь горчила, а проклятое сердце бешено колотилось в глотке. Еще немного и Киаран сожрет его вместе со страхом, что заставляет цепенеть при виде мужской фигуры, отливающей мороком мелкого рисунка чешуи в полумраке зала. Эхо словно проснулось, ожило, подхватило вопрос, полный отчаяния и понесло к сводчатому потолку. А потом обрушило на тяжелую голову вместо ответа тихий, едва различимый смех слуг Полоза. Разноголосый, шипящий, парализующий и циничный шепоток, обрывками фраз проникающий в воспаленный мозг.  "Скормить своим же. Глупец. Убийца". Голоса сливались в единый, едва уловимый монотонный гомон, нарастающий медленно, неотвратимо. Киаран обернулся в поисках источника шепота, но смог различить лишь смыкающийся круг из темных силуэтов. Свет факелов вырезал из плотного кольца такие же бледные , как у Полоза, части тела,  тяжелые складки тканей, мелкую россыпь камней, вороненую сталь кольчужного полотна, голодные взгляды осторожных глаз. Его разорвут на части. От паники, затопившей в долю секунды сознание,  Киаран задышал часто, прерывисто и попятился, оказавшись тот час в уже знакомом плену змеиных объятий, теперь уже точно - предсмертных.  Боль пронзила каленым железом шею, тело инстинктивно дернулось, в легких застрявший крик разлился холодной пустотой и голова, ставшая внезапно тяжелой, упала на плечо Полоза.  Свинец разливался по венам медленно, тягуче, заставляя тело каменеть, противиться желанию мозга. Киаран смотрел на Полоза обезумевшими от страха глазами, потемневшими и потускневшими за одно мгновение. Последнее услышанное им слово упало последней каплей в переполненное эмоциями сознание. Обволакивающая пустота и приятная нега проглотили весь окружающий мир и заставили боль отступить, словно Киаран все таки набрался храбрости и нырнул в этот омут чужих обсидиановых глаз. 
Его разбудили теперь уже казалось, вечные спутники, голод, холод и онемевший бок. На этот раз обошлось без сновидений, хотя может быть все, что память так услужливо подносила сейчас и было сном. Киаран пошевелился и раскрыл глаза, на лицо упало что-то холодное, тут же соскользнувшее каплей  по шее. Еще и прямо на лоб. Белое неровное отверстие в грубо выщербленном потолке под самым верхом пропускало дневной свет и белые хлопья снега. Тот падал в полоске робкого света, словно в теплом молоке растворялось масло и мед. Желудок от воспоминаний о такой бесхитростной матушкиной заботы  во время простуд, заунывно застонал, требуя пусть даже молока с маслом и медом, но немедленно.
Рука дотронулась до шеи, там где его укусил Полоз и где все еще ныло. Под пальцами четыре отметины от острых зубов и корка засохшей крови. Теперь можно хвастаться шрамами, так выходит? Киаран хотел фыркнуть, но его трясло от холода немилосердно, поэтому зубы просто лязгнули друг о друга, а прохладные пальцы пощупали вокруг себя неровный, мелко выщербленный пол в поисках одежды. Своей одежды, а не просторного, словно снятого с чужого плеча  халата из грубой, толстой ткани. Не было ни штанов, ни ботинок. Ничего, что даже приличные воры оставляют на своей жертве. Холод забирался по ногам к коленкам и нахально ласкал уже бедра, задницу, низ живота, заставляя мочевой пузырь напомнить о себе.
- Княже? - охрипшим голосом позвал в темноту Киаран, глубоко в душе не надеясь на отклик. Но он должен был сейчас и немедленно сделать любую глупость, привычную и правильную, чтобы отогнать надвигающуюся панику. Снег в дыру повалил сильнее, неровный пол темницы  побелел от редких скудных сугробов, которые таяли на языке желанной водой. Киаран облизывал до песочного противного хруста на зубах камень , глотал талую воды, собранную руками и ни как не мог напиться. Теперь ему показалось, что за ним кто-то наблюдает в темноте, Киарана отчетливо слышал чужое дыхание и осторожные шаги по камню.
- Дугл? - вытянутые в стороны руки помогли определить размеры каменного мешка. Его тюрьма была чуть больше четырех метров в длину и почти столько же в длину. Гладкие стены камня обрывались толстыми прутьями решетки, плотно засевшими в глыбу породы. Из пустоты коридора лился неясный, уже теперь знакомый, белесый магический свет и тянуло теплом и запахом похлебки. 
- Проклятье...- привычное движение пятерней в волосы обернулось еще одним открытием. Голова была мокрая. Не просто намокшая от воды, а с каким-то тонким ароматом лимонника. Парень принюхался к себе, он благоухал не хуже бабы на рынке в праздничный день, что собрались хороводы водить и сплетничать. В голову полезли непрошенные мысли о матери, о любимой Эмер, о том, кто его раздел и отмыл. Отмыл всего. Щеки загорелись в ту же секунду, за ними поспешили уши, Киарану ничего не оставалось, как запахнуть халат поплотнее и выкрикнуть:
- Ну и? !!! Кто из вас украл мое исподнее?!!! Я не против, мама меня учила делиться, просто...., - к решетке подошел двухметровый стражник, словно поджидающий, когда Киаран закричит. Факел в его руке на мгновение взлетел выше, освещая с головы до пят пленника, стражник замер, изучая через прорези шлема проснувшегося парня так пристально, как если бы выбирал в мясном ряду окорок, а потом с грохотом приложился древком копья по стальному ряду прутьев.  Киаран отшатнулся, замолкая и понимая с ужасом, что он жив лишь по прихоти Полоза, но стоит твари захотеть и его разорвут с особым вдумчивым наслаждением первый, кто окажется в ту секунду рядом. Остальные?  Он задрал голову к источнику света и снега, может и свободы, но какой то уж слишком сомнительной, смахивающей больше на лживую надежду - до дыры он не дотягивался даже в прыжке, но если бы и смог, то туда протиснулась бы только его рука. Дыра. Как все просто и как ничтожно мало надо для человека, чтобы сломить его волю. Какое то крохотное отверстие с куском неба, иногда серого, иногда черного, снежного и не очень, но  всегда напоминающего о том, что за этой каменной пустотой есть жизнь. Прошлая уже, самая лучшая, которую Киаран никогда не ценил достаточно сильно. А теперь и начинать бесполезно, откуда ему знать, быть может его ждет судьба куда страшнее нынешней. Ночами холод пробирался под кожу, скребся сухим кашлем в груди и рвался наружу вместе с частым хриплым дыханием. Глаза давно привыкли к полумраку, но разглядывать его Киарану наскучило быстрее, чем вслушиваться в звуки завывания снежной пурги или "игра" с охраной, правила которой были просты: ты справляешь нужду в самом теплом месте каменного мешка - у прутьев, через день на вонь приходит очередной верзила с двумя ведрами ледяной воды. Одно на пол, второй с более тщательным старанием на засранца, живучую заносу в заднице их размеренной жизни. Киаран стал ловить себя на мысли, что был рад любому живому существу в поле зрения, каждому случайному вздоху или произнесенной фразе, тычку, рыку. Так он проверял реален ли тот мир, что его теперь окружает или может он уже сошел с ума, как те юродивые на больших трактах. Вместе с чашкой холодной пресной каши иногда приходило трое, вне очереди приносившие по паре тех же ведер, опрокидывающих ледяную воду уже прямиком на парня. Бесследно дни купаний не прошли, однажды Киаран проснулся от жара, приятно согревающего наконец то все тело. Он плавал по волнам болезни, горячка подхватывала его и уносила домой. К матери, безвозвратно спасая от гнетущего каменного склепа, бросая в удивительно мягкие, знакомые с детства руки, гладившие по голове и укладывающие на мягкие перины. Странно, но она не являлась к нему целиком, сознание ухватывало то тихий голос, поющий долгую и протяжную песню, словно воет метель, то крепкую хватку рук, кутающую сына в толстые одеяла, подносящие к губам горькое питье с какой то особой осторожностью. Но это была не мама. Киаран понял это, как только бред отпустил его и мир вновь окунулся в темноту. Ненавистное окно в потолке, через которое все так же падает снег и завывает метель,  все тот же холод, пустая тишина и вкус горького отвара во рту. Его берегли, как жертвенную козу к празднику, знать бы только, когда настанет срок. К горлу все чаще подкатывал ком, противный сдавливающий и распирающий глотку, щипало уголки глаз, закладывало нос от тех же предательски подступающих слез. Одиночество и ожидание сводили с ума, подкрепленные страхом неизвестности - выматывали и надламывали волю. Он перестал бы есть, но понимал, что силы ему понадобятся в любом из финалов, каким бы страшным тот не был. Поэтому ел и пил то, что давали, умывался, когда приносили достаточно воды и с иронией замечал, что у него начинает расти щетина. Кузен бы провалился на месте от хохота. Редкие колкие островки над губой и по подбородку, всего то надо было так глупо попасться в плен к твари. В благородство врага Киаран не верил, Полоз не дал шанса никому, даже княжичу, завоевать свободу в честной схватке. Оставил лишь самого юного? Глупо. Ворочаясь на жестком полу, Киаран пытался припомнить каждую секунду его встречи с Полозом, понимая, что упускает что-то важное, но тут же обрывал свои же мысли куда более трезвой - итог будет один, как ты не вспоминай.
В чем то Дугл был прав, когда шутил над молодостью, которой все ни по чем. Прошла неделя, может меньше, организм оправился, окреп и привык к однообразию, оттолкнув стресс на второй план. На первый вылезли обычные жизненные потребности, сузившиеся до обычного сексуального желания, настигающего Киарана ночами во снах или по утрам.  Помогали простые физические нагрузки, долгие и выматывающие и без того ослабленное скудной однообразной пищей, тело. А еще, если поорать ночью похабную песню, то придут обязательно поклонники твоего таланта. Правда, благодарить не будут, но тоже сносное развлечение, оканчивающееся всегда либо ведром ледяной воды либо, если голосить особенно тошно и долго, увесистой оплеухой.
Бежать Киаран пробовал и не один раз. Два или три, может больше. Он сбился со счета, сколько раз он бросался в ноги, сбивал всем телом стражника, но дальше того самого коридора с тусклым желтым светом его ждали точно такие же прутья решетчатой двери. В конце концов его посадили на короткую цепь, тянущуюся от дальней стены. От туда не видно было дыры с небом, а стены тут промерзали так, что к рассвету покрывались инеем. Щербатой ледяной коркой покрывались и железные звенья цепи, не позволяющей ни встать в полный рост, ни лечь.
Если верить неровному столбику света и своим ощущениям, прошло больше двух месяцев. Луны видно не было, когда наступала ночь, тучи заволакивали черный огрызок со звездами и время само по себе сглаживалось. Уходили границы, звуки, словно уходил ты сам в это проклятое отверстие. Взбирался, как эти твари умели, по камню, проскальзывал в зиму и бежал, бежал без оглядки туда, где горизонт целует изгиб поля. Или небо натыкается на вершины деревьев, а из труб валит клоками белый дым. Там пахнет лошадьми, дровами и пирогами с брусникой. Киарану редко стал сниться родной двор, все больше причудливые извивающие тени, лишенные плоти, но тянущие к нему цепкие крючковатые пальцы. Они гладили, забирались в волосы, заставляли вздрагивать не от удовольствия, а то страха. Киаран распахнул глаза от того, что видение ворвалось в явь, заставило задрать голову. Сердце пропустил удар, знакомая пустота черноты снова проглатывала его целиком. Оцепенение подкатило к горлу, сон липкой смолой все еще обволакивал разум и мысли вязли в идиотской надежде, что видение - бред вновь заболевшего мозга. Но его коснулись снова, заговорили с ним тем же самым голосом, то врезался в память навечно. Киаран перехватил чужую руку за запястье, дернул подбородком, словно обжегся о сильные пальцы Полоза.
- Хотел бы убить, убил бы еще тогда, - от долгого молчания собственный голос звучал чужеродно, не слушался. Киаран подобрался и прижался к стене, всем своим видом давая понять, что в эту игру можно поиграть и на пару. Все его существо сжалось, страх подгонял не разум, а хаотичные мысли, вопросы, которые все это время крутились в голове.
- Обещали ? Кто? - Киаран облизал губы, нервно усмехнулся и помотал головой, в которую лезли подслушанные у костра ритуалы, которыми теперь наполнена земля.
- Нужна кровь по роду, отец мне ничего не говорил, он не посмел бы пойти против воли князя, - с какой-то детской гордостью за стойкость взглядов погибшего отца, мальчишка сейчас даже задрал с вызовом подбородок. Его абсолютная вера в родителя на секунду заколебалась, но любовь с матушке поборола сомнения тот час.
- Матушка моя - самая честная в нашей округе женщина, помогающая людям травами. Ложь - гниль, что разъедает сердце, разве может такой человек приносить пользу другим? Нет...нет
Он и не заметил, как встал, как подошел ближе, как посмотрел в черные глаза хозяина горы без страха, а с какой то тоской и любовью по утраченному.

Отредактировано Tester (2024-05-24 19:19:36)

❖ Полное имя вашего персонажа.
англ. Titus Hygen - рус. Тайтус Хайген
❖ Возраст и принадлежность персонажа.
- дата рождения и возраст:  15.02.1990, 30 лет
- род деятельности: лидер направления рэкета в Lucky Devil
❖ Внешность персонажа.
Callum Turner

♫ five finger death punch- wrong side of heaven 

❖ Описание персонажа.
• Америка приютила родителей Тая, когда хиппи скитались по всему миру в поисках ответов на свои вопросы. Свобода, секс, пацифизм и полосатый флаг, на котором и был зачат отец Тайтуса, Билли Хайген. Папаша впитал дух вольных штатов вместе с молоком своей матери- мексиканки, тяга к приключениям и поиск лучшей жизни били в его грязной душонке через край, заставляя семью жить в долгах. Он познакомился с Глейс на фестивале в Вудстоке, когда им двоим едва ли исполнилось по восемнадцать. Девчонка сбежала из благополучного дома, от опекающих ее родителей, и сразу попала в под чары обаяния чернобрового метиса Билли. А через три года у них родилась Молли. Еще через пять лет Глейс снова забеременела, но в пылу пьяной драки Билли "случайно" решил проблему лишнего рта. Выкидыш, больница и категоричное заявление врачей, что детей в семье Хайгенов больше не будет. Папаша на радостях связывается с мутной компанией и ночами таскает в подвал дома какие то мешки с клеймом банка США. Раз в год и палка стреляет, мать оказалась беременной, когда ее мужа упрятали за решетку по обвинению в  махинациях с акциями подставной фирмы, якобы перевозившей из Мексики покрышки. Все, что было у Хайгенов ушло на адвоката, мать была вынуждена вернуться к родителям.
• Дед и бабка были не в восторге от возвращения блудницы-дочери, сбежавшей от них сразу после колледжа, округлившийся живот давал соседям лишний повод для сплетен. Поговаривали, что Глейс "залетела" от темнокожего садовника с соседней улицы, который частенько подрабатывал у стариков. С жизни матери можно было писать романы для женских журналов, особенно трагичным выдалась бы глава про рождение близнецов. Так случилось, что брат Тайтуса, Джон, прожил всего пять дней. Пять дней, чтобы понять, что этот мир — тот еще кусок дерьма, засасывающий ежедневно тебя по самые уши. Не будешь барахтаться — пропадешь с концами.
•  Отец вернулся в семью, когда Таю было три года, его выпустили по условно-досрочному, поверив, что тот встал на путь исправления. Поверили все, даже его единственный сын. Для Аарона отец оставался чистым, почти святым человеком, который устроился работать водителем грузовика и подвозил мальчишку до школы, когда был не слишком пьян, не слишком занят, не слишком проклинал жизнь в доме родителей жены. Сорвался Билл Хайген ровно на день рождение сына. Свои десять лет Тайтус запомнил навсегда. Торт, друзья, праздничные шары и полиция, завалившая подвыпившего отца прямиком на накрытый сладостями и угощениями стол. Отец мог бы за эту десятку научить сына чему-то особенному, но Билл научил пацана водить грузовик, мухлевать в карты и обманывать в супермаркетах доверчивых старушек. Те давали милому мальчику с большими карими глазами денег почти всегда. "Запомни, сынок. Главное правило этой жизни — каждый сам за себя, всегда. Или почти всегда", — любил учить Билл, когда они сидели на заднем дворе и старик показывал, как метят карты.
•  Если в Библии у матери сначала было "слово", то в жизни Тая сначала были кулаки, потом слова. Район, где их семья жила, гудел, как потревоженный рой, и днем и ночью в нем выли сирены, слышны были выстрелы, на утро в сводках сообщали о грабежах. На одного белого десяток темнокожих, не готовых делиться работой, местом в очереди, собственными кое-как отвоеванными правами с белыми, латиносами, с кем угодно. Тай учился выживать в этом вареве так, чтобы еще можно было и жить, приспособился к резко меняющимся "ветрам", словно корабельная крыса, чуя за неделю "потоп". Впрочем, это не мешало ему прибиваться к компаниям, делившим район на условные сектора. Сначала это была всякая шваль, старшеклассники, орудующие бесполезной оравой с битами, но мозги Тайтуса пробили ему дорогу повыше, где он без зазрения совести "шестерил", лакал на халяву пиво и учился разбираться в отечественном автопроме. Из школы его отчислили в старших классах, что вызвало злорадную усмешку у сестры и слезы у матери. Конечно, едва подвернулся случай, Тай прикупил себе аттестат, став для всей Америки отличником, но ходят слухи, что он нашел и прибил старика-директора, осмелившегося тогда отчислить парня.
• Они с матерью переезжают в Новый Орлеан спустя год после смерти отца. Мать надеется спасти сына, если не удалось спасти старшую дочь. Молли к тому времени прочно сидела на героине и скиталась по улицам города, перебиваясь с дозы на дозу. Когда они уезжали, Тайтусу было шестнадцать, все, что он умел - завести любую колымагу, покопавшись в приборной панели, хорошенько набить морду любому, кто косо на него взглянет, ввернуть в колоду пару крапленых карт и взломать банкомат. Глейс безуспешно прячет сына в Новом Орлеане от привычного для него мира. Этот гнилой мирок находит его сам, выбравшись на поверхность после того, как сошла вода.
• Тая примечают не сразу. Он слишком много говорит умных слов, слишком много знает и слишком независим. Таких или любят, или ненавидят улицы. Хайген оказался счастливчик, мексиканские корни, как он любит говорить, приносят удачу и любовь у девушек. Обаятельный в отца, Тай без труда находит общий язык с людьми, соря умными словами, чем набивал себе цену. Пробелы в образовании он компенсирует чтением, а если понимание не достигнуто, то в ход шли кулаки. Его появление в Lucky Devil прошло незаметно, тихо и без особого внимания главы, на тот момент было не до новеньких в окружении. Город начали восстанавливать, но, как это принято во всех странах, капитализм брал верх над человечностью, чиновники делили федеральные деньги быстрее, чем высыхала вода. Можно сказать, что Тайтусу повезло, свое совершеннолетие он встречал на собственные деньги, прикупив матери заодно парочку нарядных платьев для похода в церковь.
• И как так получалось, что Хайгена все время кто-то обгонял на повороте? Это ощущение ускользающей удачи выводило из себя, словно он был недостаточно хорош для лучшей жизни. Для другой: той, которой жил Лео Марч или даже сам Кроули. Что это за строптивая шлюха -удача, которая избегает Тая любыми способами? Когда начались недовольства политикой Кроули среди ребят, Тай был занят похоронами матери. Адам Гудман подходил к Таю, спрашивал, кто из его знакомых парней хоть раз был недоволен политикой Кроули, кто пойдет за Тайтусом, если тот попросит. Но у Хайгена на тот момент на уме были иные заботы. Он хотел уехал обратно, в родной город и найти сестру, вероятно та была еще жива, но Айзек как с цепи сорвался. Не выпускал из города никого, заставлял сидеть в его сраной кофейне при "параде", вооружившись до зубов и ждать дальнейших указаний. Кардиналам, как выразился тогда Тай, засунули кочергу в задницу и провернули, даже не спросив, но кто расшаркивается перед конкурентов, когда речь заходит о легкой наживе?  Растущее напряжение подрывало дисциплину, особенно среди новобранцев. Марч запрещал выпивку, Тай плевать хотел на местный сухой закон, глотая из горла всё, что было припасено, провоцируя Лео на драку. Любой другой на месте Марча побоялся бы трогать Тайтуса, зная его навыки и то безумие, которое овладевает им во время драки. Но это был Лео Марч, на чье место так однозначно метил Тай все эти годы, кто не подпускал Хайгена на пушечный выстрел к делам, несмотря на авторитет среди остальных. Их растащили не сразу, то ли все соскучились в ожидании по крови и зрелищу, то ли так хотели узнать, чья возьмет.
• На похоронах Лео Тай сверкал огромным фингалом и смотрел на мир заплывшим глазом, слезящимся быть может от счастья. Его притворно-кислая мина сошла на нет, едва Кроули обозначил, кто теперь занимает место сукина сына. Тем же вечером за пьяным Тайтусом, превысившим скорость, гонится полиция и ловит его у зоомагазина. Разбив витрину, первое, что он сделал, отыскал себе щенка, успев перед арестом назвать его Майло.  На вопрос адвоката, зачем ему была нужна собака, на что Тай заявил, что собака со своей преданностью - это ироничный и каждодневный намек на сущность каждого члена клана Lucky Devil. Разве не похоже?
• Политика Кроули не всегда нравится Таю, но он научился скрывать свои настоящие эмоции за маской беззаботного балагура, весельчака и любителя попеть дурацкие песни в баре. Но едва ли это обманет кого-то из его людей, знающих Хайгена, как расчетливого, жестокого и циничного человека, обладающего своей моралью. Он умен и дальновиден, даже совершая ошибки, делает это с невозмутимым лицом, словно так и задумано. Не любит задавать лишних вопросов, не любит же на них отвечать. Очень привязан к своему псу Майло.
❖ Тайна вашего персонажа.
Татуировка клана на правом плече. Не любит наркотики и наркоманов, любит собак и караоке. Очень много читает.
Полностью устраивает занимаемая им должность, боится одиночества.

❖ У кого из АМС форума получено разрешение на регистрацию персонажа (в случае, если он является твинком)?
...

❖ Ваш персонаж проходит по акции?
...

❖ Связь с вами.

❖ Голос в RPG-топе. Если по какой-либо причине не можете приложить скрин, то указывайте ник.
Тай, пожмакал, как себя
❖ Пробный пост.

❖ Полное имя вашего персонажа.
англ. Titus Hygen - рус. Тайтус Хайген
❖ Возраст и принадлежность персонажа.
- дата рождения и возраст:  15.02.1990, 30 лет
- род деятельности: лидер направления рэкета в Lucky Devil
❖ Внешность персонажа.
Callum Turner

♫ five finger death punch- wrong side of heaven 

❖ Описание персонажа.
• Америка приютила родителей Тая, когда хиппи скитались по всему миру в поисках ответов на свои вопросы. Свобода, секс, пацифизм и полосатый флаг, на котором и был зачат отец Тайтуса, Билли Хайген. Папаша впитал дух вольных штатов вместе с молоком своей матери- мексиканки, тяга к приключениям и поиск лучшей жизни били в его грязной душонке через край, заставляя семью жить в долгах. Он познакомился с Глейс на фестивале в Вудстоке, когда им двоим едва ли исполнилось по восемнадцать. Девчонка сбежала из благополучного дома, от опекающих ее родителей, и сразу попала в под чары обаяния чернобрового метиса Билли. А через три года у них родилась Молли. Еще через пять лет Глейс снова забеременела, но в пылу пьяной драки Билли "случайно" решил проблему лишнего рта. Выкидыш, больница и категоричное заявление врачей, что детей в семье Хайгенов больше не будет. Папаша на радостях связывается с мутной компанией и ночами таскает в подвал дома какие то мешки с клеймом банка США. Раз в год и палка стреляет, мать оказалась беременной, когда ее мужа упрятали за решетку по обвинению в  махинациях с акциями подставной фирмы, якобы перевозившей из Мексики покрышки. Все, что было у Хайгенов ушло на адвоката, мать была вынуждена вернуться к родителям.
• Дед и бабка были не в восторге от возвращения блудницы-дочери, сбежавшей от них сразу после колледжа, округлившийся живот давал соседям лишний повод для сплетен. Поговаривали, что Глейс "залетела" от темнокожего садовника с соседней улицы, который частенько подрабатывал у стариков. С жизни матери можно было писать романы для женских журналов, особенно трагичным выдалась бы глава про рождение близнецов. Так случилось, что брат Тайтуса, Джон, прожил всего пять дней. Пять дней, чтобы понять, что этот мир — тот еще кусок дерьма, засасывающий ежедневно тебя по самые уши. Не будешь барахтаться — пропадешь с концами.
•  Отец вернулся в семью, когда Таю было три года, его выпустили по условно-досрочному, поверив, что тот встал на путь исправления. Поверили все, даже его единственный сын. Для Аарона отец оставался чистым, почти святым человеком, который устроился работать водителем грузовика и подвозил мальчишку до школы, когда был не слишком пьян, не слишком занят, не слишком проклинал жизнь в доме родителей жены. Сорвался Билл Хайген ровно на день рождение сына. Свои десять лет Тайтус запомнил навсегда. Торт, друзья, праздничные шары и полиция, завалившая подвыпившего отца прямиком на накрытый сладостями и угощениями стол. Отец мог бы за эту десятку научить сына чему-то особенному, но Билл научил пацана водить грузовик, мухлевать в карты и обманывать в супермаркетах доверчивых старушек. Те давали милому мальчику с большими карими глазами денег почти всегда. "Запомни, сынок. Главное правило этой жизни — каждый сам за себя, всегда. Или почти всегда", — любил учить Билл, когда они сидели на заднем дворе и старик показывал, как метят карты.
•  Если в Библии у матери сначала было "слово", то в жизни Тая сначала были кулаки, потом слова. Район, где их семья жила, гудел, как потревоженный рой, и днем и ночью в нем выли сирены, слышны были выстрелы, на утро в сводках сообщали о грабежах. На одного белого десяток темнокожих, не готовых делиться работой, местом в очереди, собственными кое-как отвоеванными правами с белыми, латиносами, с кем угодно. Тай учился выживать в этом вареве так, чтобы еще можно было и жить, приспособился к резко меняющимся "ветрам", словно корабельная крыса, чуя за неделю "потоп". Впрочем, это не мешало ему прибиваться к компаниям, делившим район на условные сектора. Сначала это была всякая шваль, старшеклассники, орудующие бесполезной оравой с битами, но мозги Тайтуса пробили ему дорогу повыше, где он без зазрения совести "шестерил", лакал на халяву пиво и учился разбираться в отечественном автопроме. Из школы его отчислили в старших классах, что вызвало злорадную усмешку у сестры и слезы у матери. Конечно, едва подвернулся случай, Тай прикупил себе аттестат, став для всей Америки отличником, но ходят слухи, что он нашел и прибил старика-директора, осмелившегося тогда отчислить парня.
• Они с матерью переезжают в Новый Орлеан спустя год после смерти отца. Мать надеется спасти сына, если не удалось спасти старшую дочь. Молли к тому времени прочно сидела на героине и скиталась по улицам города, перебиваясь с дозы на дозу. Когда они уезжали, Тайтусу было шестнадцать, все, что он умел - завести любую колымагу, покопавшись в приборной панели, хорошенько набить морду любому, кто косо на него взглянет, ввернуть в колоду пару крапленых карт и взломать банкомат. Глейс безуспешно прячет сына в Новом Орлеане от привычного для него мира. Этот гнилой мирок находит его сам, выбравшись на поверхность после того, как сошла вода.
• Тая примечают не сразу. Он слишком много говорит умных слов, слишком много знает и слишком независим. Таких или любят, или ненавидят улицы. Хайген оказался счастливчик, мексиканские корни, как он любит говорить, приносят удачу и любовь у девушек. Обаятельный в отца, Тай без труда находит общий язык с людьми, соря умными словами, чем набивал себе цену. Пробелы в образовании он компенсирует чтением, а если понимание не достигнуто, то в ход шли кулаки. Его появление в Lucky Devil прошло незаметно, тихо и без особого внимания главы, на тот момент было не до новеньких в окружении. Город начали восстанавливать, но, как это принято во всех странах, капитализм брал верх над человечностью, чиновники делили федеральные деньги быстрее, чем высыхала вода. Можно сказать, что Тайтусу повезло, свое совершеннолетие он встречал на собственные деньги, прикупив матери заодно парочку нарядных платьев для похода в церковь.
• И как так получалось, что Хайгена все время кто-то обгонял на повороте? Это ощущение ускользающей удачи выводило из себя, словно он был недостаточно хорош для лучшей жизни. Для другой: той, которой жил Лео Марч или даже сам Кроули. Что это за строптивая шлюха -удача, которая избегает Тая любыми способами? Когда начались недовольства политикой Кроули среди ребят, Тай был занят похоронами матери. Адам Гудман подходил к Таю, спрашивал, кто из его знакомых парней хоть раз был недоволен политикой Кроули, кто пойдет за Тайтусом, если тот попросит. Но у Хайгена на тот момент на уме были иные заботы. Он хотел уехал обратно, в родной город и найти сестру, вероятно та была еще жива, но Айзек как с цепи сорвался. Не выпускал из города никого, заставлял сидеть в его сраной кофейне при "параде", вооружившись до зубов и ждать дальнейших указаний. Кардиналам, как выразился тогда Тай, засунули кочергу в задницу и провернули, даже не спросив, но кто расшаркивается перед конкурентов, когда речь заходит о легкой наживе?  Растущее напряжение подрывало дисциплину, особенно среди новобранцев. Марч запрещал выпивку, Тай плевать хотел на местный сухой закон, глотая из горла всё, что было припасено, провоцируя Лео на драку. Любой другой на месте Марча побоялся бы трогать Тайтуса, зная его навыки и то безумие, которое овладевает им во время драки. Но это был Лео Марч, на чье место так однозначно метил Тай все эти годы, кто не подпускал Хайгена на пушечный выстрел к делам, несмотря на авторитет среди остальных. Их растащили не сразу, то ли все соскучились в ожидании по крови и зрелищу, то ли так хотели узнать, чья возьмет.
• На похоронах Лео Тай сверкал огромным фингалом и смотрел на мир заплывшим глазом, слезящимся быть может от счастья. Его притворно-кислая мина сошла на нет, едва Кроули обозначил, кто теперь занимает место сукина сына. Тем же вечером за пьяным Тайтусом, превысившим скорость, гонится полиция и ловит его у зоомагазина. Разбив витрину, первое, что он сделал, отыскал себе щенка, успев перед арестом назвать его Майло.  На вопрос адвоката, зачем ему была нужна собака, на что Тай заявил, что собака со своей преданностью - это ироничный и каждодневный намек на сущность каждого члена клана Lucky Devil. Разве не похоже?
• Политика Кроули не всегда нравится Таю, но он научился скрывать свои настоящие эмоции за маской беззаботного балагура, весельчака и любителя попеть дурацкие песни в баре. Но едва ли это обманет кого-то из его людей, знающих Хайгена, как расчетливого, жестокого и циничного человека, обладающего своей моралью. Он умен и дальновиден, даже совершая ошибки, делает это с невозмутимым лицом, словно так и задумано. Не любит задавать лишних вопросов, не любит же на них отвечать. Очень привязан к своему псу Майло.
❖ Тайна вашего персонажа.
Татуировка клана на правом плече. Не любит наркотики и наркоманов, любит собак и караоке. Очень много читает.
Полностью устраивает занимаемая им должность, боится одиночества.

❖ У кого из АМС форума получено разрешение на регистрацию персонажа (в случае, если он является твинком)?
...

❖ Ваш персонаж проходит по акции?
...

❖ Связь с вами.

❖ Голос в RPG-топе. Если по какой-либо причине не можете приложить скрин, то указывайте ник.
Тай, пожмакал, как себя
❖ Пробный пост.

Эшли проснулся на больничной койке, переодетый в больничную рубаху с разрезом позади, обмотанный проводами, словно паутиной. Голова трещала и была тяжелой, а когда в нее полезли воспоминания, то стало тошнить. Парень поглубже вдохнул запах больницы и попытался встать. Правая нога отозвалась болью, стреляющей в задницу, противной и прошибающей на слезы.
- Врач сказал, что там трещина, ушибы, до свадьбы заживет. Тебе надо просто полежать, - фигура отца спряталась за газетой. Тот читал последний выпуск, сидя в кресле и допивая кофе из стаканчика, словно заправский охранник в банке. Эш откинулся на подушку и пошевелил пальцами правой ноги. Вроде работали, но повязка настолько тугая, что мышцы плохо слушались.
- Сколько я спал? - вопрос был адресован газете с громким заголовком на развороте "Взрыв бытового газа в центре города. Есть погибшие". Лицо отца показалось только после минутного затянувшегося молчания, старик суетливо сложил прессу и как-то с особым вниманием окинул сына. Взгляд это был полон той заботы, которая рука об руку ходят с личной выгодой. Крупный красный нос и повисшие щеки покраснели еще больше, на лысине появилась испарина и отец посмотрел на часы, словно прикидывая, сказать ли своему мальчику правду.
- Сутки, я попросил, чтобы они тебе вкололи морфий, этот спасатель мог сломать тебе ребро, ты в курсе?  - рука легла на правую ноги и как -то бережно огладила ее поверх больничного одеяла. Пиджак у отца был новенький, чуть тесноват в плечах, светло-мышиного оттенка, делающего его еще больше похожим на офисного работника.
Сутки. Эшли подорвался было снова, но настала уже очередь отца контролировать выздоровление, старик властно положил руку на грудь сына и продолжил:
- Ты куда собрался? Твоя музыка подождет, я позвоню в университет, возьмешь академический в конце-концов, я решил- устрою тебя в кантору к Ларри, будешь заполнять накладные в погрузочном, только давай сразу к делу. Полиция приходила, я написал заявление на того идиота. Но им требуется, чтобы ты тоже его написал,  - рассудительно начал отец, вытирая платком лысину, ерзая на кровати и опираясь так невзначай на ногу Эша. тот прикусил губу, чтобы не кричать.
- Что ты сделал?  Отец..нет...кто тебе дал право? - начал было Эш, забираясь на подушки повыше. Провода запутались и голова сильнее закружилась, но Мёрдока трясло не поэтому. Он начинал злиться и злоба эта была бесполезна. От него еще целый год мало что будет зависеть, тот, кто сидит перед ним вполне мог сослаться на возраст сына. Но старик, кажется, расценил беззвучное вздрагивание плеч Эшли за озноб и поспешил поправить одело.
-Ты не понимаешь, да? Идиотом был, идиотом остался. С этого лопуха мы можем стрясти денег в суде, хватит и тебе и мне. А? Каков план? Тебе даже ничего не надо сочинять, все видели, как он тебя ударил, - затараторил Вернон и полез в карман за ручкой и листком бумаги.
- Я тут узнал, знаешь, сколько положено тебе выплат? И плюс еще по суду. Слушай, будь хорошим мальчиком, я твой отец и я лучше знаю, что тебе необходимо, - бумага зашуршала перед носом у Эшли, слова о деньгах остудили пыл парня. Что скрывать, ему хотелось денег, чтобы переехать. Переезд. Тут его прошибло током, он вспомнил о договоренности, поискал глазами телефон, но его не оказалось рядом.
- Отец? Мне

- я буду поздно, дорогой. Иногда мне кажется, что люди в этом штате заняли бы первые места в конкурсе на неспешную жизнь. Джуди приедет к трем и покормит тебя, - мама пыталась собрать в портфель цвета "благородного трюфельного гриба от Гермес" документы, разбросанные по гостиной и столовой. Документы не хотели собираться, равно как и Эшли, разбуженный предусмотрительной родительницей час назад. Тарелка любимых хлопьев, бутылка молока и пара сотен вместо ланчбокса. Мёрдок зевал за столом и пытался уклониться от заботливой материнской руки, которая расправляла спутавшиеся волосы. На бегу у нее получалось больно и дежурно, раздражающе, совсем то, что нужно для паршивого утра.
- мне не пять лет, мам, я разберусь, - буркнул Эш, поморщившись, когда на его щеке остался алый след от помады.
- не спорь с мамой, Эшли Робилльярд, это последняя школа в штате, где тебя готовы терпеть. Прошу, хотя бы в первый день давай обойдемся без приключений. Я понимаю, ты устал от переездов, обещаю, что это в последний раз, - она потерла сыну испачканную щеку и перешагнула через коробки. Вещи, вещи, вещи. Они были кругом в этом доме, огромном для них двоих и чужом для Эша. К переездам следом за матерью и ее работой он привык давно, менялись люди, стены, комнаты, школы, но всегда оставались неизменны только эти коробки. Ему казалось, что вся их жизнь - это тоже коробка с надписью "осторожно, очень хрупкое".  Хрупкое настолько, что иногда казалось, начни они обсуждать случившееся, все развалится на глазах. Хотя Эш пытался, может быть по своему, не совсем умея в свои шестнадцать подбирать слова, чтобы рассказать о переживаниях, но мама решительно отказывалась понимать и принимать, что ее мальчик уже вырос, а потому разговор заходил в тупик. С психологом Эш зашел в точно такой же тупик, обсуждая собственное поведение и пытаясь понять, как можно принять тот факт, что не в этой жизни так красиво, как в кино, поэтому